12:48 

Негоже лилиям прясть?

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Так, ну и последний пока текст с ЗФБ Вообще у меня в мыслях было текст с третьего левела… гхм… переписать. Ибо основа у меня уже давно в голове бродила, а секс там мало того, что лишний, так еще и, как правильно народ в комментах отметил, нелепый и «схематичный» )))) В общем, я еще подумаю, и если получится основную мысль оставить, а «неловкий момент» перефразировать на что-нибудь иное – сделаю. Нет – ну и черт с ним, с этим текстом )))))

Что касается этого… гхм… миди.
Лично у меня к нему двойственное отношение: с одной стороны, это одна из немногих работ, которая мне самому действительно нравится; с другой – от нее было столько нервотрепки, что за прошедший почти год я уже не раз думал, что лучше бы этого фика не было бы вовсе :facepalm3: Вот как написал я его в июле прошлого года – надо было сразу у себя выкладывать, и ни в какую историю с ЗФБ-2015 не ввязываться. Я вообще не понимаю концепции «О, у нас есть макси, можно и на летнюю идти!» :facepalm3: Черт, макси – это одна-единственная вещь, с единым цельным сюжетом. А остальные тексты, по 2-3 каждого вида да на каждый левел кто писать будет? Мне проще написать одну весомую вещь, чем настрочить кучу драбблов – у меня просто и идей-то столько за раз не бывает! «Не бывает» - это в смысле по одному и тому же фандому ) По разным я могу одновременно несколько вещей думать )

В общем, ладно, тут я сам влез – сам виноват, никто за руку не тянул.
Но дальше с этим несчастным фиком поползла тягомотина: его долго и, наверно, скучно бетить (угу, именно поэтому бетинг сорок страниц отложили на самую распоследнюю неделю перед выкладкой), его сложно верстать (ну да, мне самому в соо было сложно выкладывать, частями-то, а уж с версткой там, наверное, вообще «весело» было), его никто не возьмется бартерить (вот последнее меня колыхало наименее всего, и я сам попросил, чтобы про от этой вещи открестились)
В общем, свелось все к тому, что у меня уже нервно дергался глаз, и я ощущал себя виноватым, что принес команде такую неформатную и неудобную работу :facepalm3:

Короче, не знаю, как там насчет королей – но лично я был готов проклясть уже все на свете :susp: Вот в который раз убеждаюсь, что делать все надо только самому – и только для себя. Не знаю, как насчет получаемого удовольствия, но нервов затратится в разы меньше. Я мог бы быть гораздо счастливее, если бы год назад выложил этот многострадальный фанфик у себя, получил комментарии 2-3-4 человек – и был бы вполне доволен, ибо для такого канона это уже потолок.


В общем, пошло оно все нафиг: я это написал, я это выложил – и теперь можно забыть как страшный сон )
Название: Негоже лилиям прясть?
Автор: Сын Дракона
Бета: WTF Les Rois maudits 2015
Размер: миди, 20236 слов
Пейринг/Персонажи: Филипп де Пуатье / Жанна Бургундская, Маго Артуа, Жанна Наваррская
Категория: джен, гет
Жанр: драма, психология, AU
Рейтинг: R Да, да, работа пошла во второй левел - но самому мне кажется, что там все-таки R
Краткое содержание: Изначально Маго Артуа предлагала Филиппу IV выдать за его сына Людовика свою старшую дочь Жанну. Предположим, эта затея удалась – и семейная жизнь французских принцев сложилась по-иному.
Примечание: в тексте имеются несколько цитат из книг Дрюона.

Часть 1. Любовники

– Значит, сомнений нет? Все трое моих братьев – рогоносцы?
Изабелла, королева Англии, произнесла эти слова спокойно, ни брезгливость, ни гнев не искривили ее прекрасного лица, но в ледяном голосе отчетливо лязгнул металл – почти такой же, какой звучал в голосе ее отца, если тому приходилось гневаться; впрочем, Филиппа IV недаром прозвали «Железным королем».
– Это ясно всем как божий день, – Робер Артуа позволил себе откровенно хмыкнуть, не отводя при этом взгляда от точеной фигуры своей собеседницы. – Ну, кроме, собственно ваших братьев.
– У вас есть доказательства? – все так же холодно и требовательно обратилась к нему Изабелла.
– Доказательства налицо, – снова фыркнул Робер. – Бланка и Маргарита вовсю сорят деньгами, их ларцам с драгоценностями вот-вот предстоит стать ларцами без драгоценностей – и все это уходит отнюдь не на благотворительность.
– А Жанна? – чуть-чуть поспешнее, чем ей самой хотелось бы, уточнила Изабелла.
Робер Артуа вздохнул. Старшую дочь свой тетки ему особенно хотелось уличить в измене – но именно здесь у него возникли сложности.
– Она просто ловчее остальных прячет концы в воду, – уже более мрачно заявил Робер. – Наваррская королева, надо признать, поумнее своих сестричек – но уж точно не добродетельнее их!
На мгновение ледяная маска английской королевы треснула, выпуская на волю чистый гнев.
– Не смейте! – почти прошипела Изабелла. – Не смейте таким тоном произносить титул моей матери – верной супруги и женщины безукоризненной чистоты! И мне наплевать, что теперь он достался бургундской шлюхе, имейте уважение!..
Робер поднял руки в примиряющем жесте. Ему необходима была ее поддержка, ему нужен был союзник в той сложной игре, которую он наметил.
– Прошу прощения, дорогая кузина, – покаянно произнес он. – Вот уже семь лет, как этот титул принадлежит Жанне Бургундской – и при французском дворе все к этому привыкли. Даже ваш батюшка…
– Бедный отец, – это вышло уже гораздо спокойнее. – Он всегда так верил в женскую добродетель. После смерти моей матери и моего отъезда он принял этих девочек как дочерей – и для него будет огромным ударом их предательство.
– Это действительно будет тяжелый удар, – Робер чуть склонил голову, что, впрочем, при его богатырских размерах не слишком убавило ему роста. – Но наш король чтит честь своего рода и не потерпит, чтобы имена его сыновей втаптывали в грязь.
– Вы правы, – Изабелла с достоинством кивнула. – Я тоже считаю, что необходимо вскрыть гнойник сейчас, не дожидаясь, пока он отравит все тело.
– Я знал, что найду в вашем лице понимающего друга… и союзника.
Робер Артуа очень хотел в этот момент поймать прекрасную белую руку королевы и коснуться ее губами: это было бы весьма куртуазно и приятно… для любой женщины – но не для Изабеллы Французской. Ее холодный ум – мужской ум, а отнюдь не женский – был чужд и лести, и сантиментам. Изабелла была красива – и отлично знала это с самых ранних лет. Она родилась принцессой, дочерью короля – а впоследствии стала королевой, женой короля – и полностью осознавала свое положение. Она принимала восхищение и почитание как должное, и слишком откровенное поклонение могла счесть разве что досадной навязчивостью.
А жаль, совершенно искренне подумал Робер: такое роскошное тело достойно куда более жарких объятий, нежели могло доставить то недоразумение, которое звалось английским королем Эдуардом II. Но любовниц Роберу хватало – а вот с друзьями и союзниками, тем более настолько могущественными, дела обстояли гораздо хуже.
– Так чем же, – отвечая коротким кивком на почтительный поклон, поинтересовалась Изабелла, – я могу вам помочь? Я так далеко от Франции и от моих родных…
– Но тем не менее, они все еще ваши родные, – Робер снова позволил себе двусмысленную усмешку. – А значит, для вас вполне естественным будет послать своим невесткам по небольшому, но ценному подарку: скажем, какую-нибудь дорогую безделушку, которая одинаково подошла бы как женщине, так и мужчине. Так как источник подарков будет тайным, то уверен: они не замедлят передарить эти вещицы своим любовникам – то есть пометят их для нас своими собственными руками.
– Что ж… – Изабелла на мгновение прикрыла глаза. – У меня не так много средств, но, думаю, на семейное дело я смогу их выделить. Сделайте все, что нужно.

На следующий день Робер Артуа увозил из Англии три золотых кошеля.

* * *

Это было ужасно несправедливо.
Мысль глупая, едва ли не детская: ну откуда взяться в жизни справедливости? Тем более, в жизни королевской семьи, где все подчинено строгому расчету. Казалось бы, Филипп Пуатье, средний сын короля Франции, лучше многих, в том числе своих братьев, понимал «политические тонкости» и жертвы, которые необходимо приносить ради них. Ему более, нежели другим, были близки сухие расчеты и логическое мышление.
Однако логика отступала в тот момент, когда в его объятиях оказывалось тонкое горячее тело, когда губы с жадностью впивались в уста, с такой готовностью и так доверчиво приоткрывавшиеся им навстречу, когда узкие ладони с отчаянной поспешностью скользили по его спине – будто в последний раз, будто расставаясь.
Жанна Бургундская, королева Наваррская, была не такой уж красавицей. Красавица должна быть статной, полногрудой, с пышными крепкими бедрами. Такой была сестра Изабелла, почти такой, что уж тут скрывать, была собственная жена Филиппа – Бланка. Но для него самой близкой и желанной оставалась именно Жанна. Изящная и поджарая, будто лучшая борзая из отцовской своры, с небольшой, хотя и упругой грудью, с длинными и стройными ногами – жена его брата.
Филипп полюбил ее в тот день, когда она приехала ко двору. Она была совсем еще девочкой – таких, хоть замуж и выдают, но в кровать еще не укладывают. Да и он, мальчишка, тогда не совсем четко себе представлял, что происходит в супружеских – и не только – спальнях. Взрослея с Жанной бок о бок, Филипп тайком наблюдал за нею и не мог не видеть, как все печальнее становилось ее тонкое бледное лицо и что в светло-серых, будто предрассветная дымка, глазах все чаще таились слезы.
Первое время он искренне старался быть честным. Пример отца, верного матери как при ее жизни, так и после ее смерти, уважение к братским узам, которые всегда были крепки в их семье, долг перед собственной молоденькой и очаровательной женой – все это, казалось, стояло на страже, предохраняя от греха.
Это была случайность: день, когда он застал ее в глухом уголке замка, горько плачущую. Это была случайность: утешение, закончившееся страстными объятиями. Это была случайность: их следующая встреча, приведшая обоих в одну постель.
Эти случайности нанизывались одна на другую, подобно звеньям цепи, и в конце концов Филипп перестал себе лгать. Он не мог без этой женщины – жены его брата и сестры его жены; и она не могла без него. Вот уже четыре года как они тайком делили ложе – торопливо, урывками, изо всех сил скрывая свое постыдное счастье.
Ведь им выпадало так мало времени!
У Филиппа IV было трое сыновей, но только одному он пока доверял вести дела самостоятельно – и этим одним оказался вовсе не старший. Все чаще и чаще король давал графу де Пуатье поручения, требующие разъездов, а когда тот находился в Париже, его присутствие постоянно требовалось на Совете. Если Филипп не был в дороге, то почти всегда оказывался подле своего отца или братьев.
Жанне еще труднее было остаться в одиночестве. Ей удалось выпросить у супруга отдельную резиденцию, оправдав это тем, что им с сестрами необходимо уединение, когда их мужья заняты государственными делами. Разумеется, если бы Людовик Наваррский хотя бы подозревал, в чем будет состоять это «уединение», его гневу не было бы предела – но он, по счастью, пребывал в неведении.
Однако это не избавляло ни от сестры Бланки, ни от кузины Маргариты. Возможно, Жанне и было бы совестно проводить страстные минуты с мужем своей сестры, если бы она не знала точно, что в это самое время Бланка отдается собственному любовнику. Они с Маргаритой вели себя раскованно, ничуть не стесняясь ни друг друга, ни Жанны – а та не переставала опасаться, что однажды в далеко не прекрасный день все раскроется. Правда, про ее любовника не знал никто: Маргарита и Бланка даже пытались свести ее с кем-нибудь, будучи убежденными, что Жанна, потакая их увлечениям, сама остается верной мужу. Быть может, королева Наваррская и не сумела бы сохранить свой секрет – но не признаваться же сестре, что уже спишь с ее мужем?
Этому дню выпала редкая честь стать днем их встречи. Филипп только-только вернулся из Фландрии. Он не успел увидеться с отцом: тот вместе с Людовиком, Карлом и со всем двором отбыл наблюдать за казнью магистра тамплиеров. Филипп, сославшись на усталость, не стал нагонять их, однако, воспользовавшись предоставленным шансом, отправился к Жанне.

Ему необходимо было в ближайшее время собраться и вернуться к себе. Несомненно, как только казнь закончится, королю доложат о его приезде. Возможно даже, отец захочет его видеть – и будет весьма рискованно, если графа де Пуатье не застанут в его покоях.
Но даже очень осторожным и аккуратным людям свойственно забывать обо всем, когда им удается урвать кусочек счастья. Филипп жадно вглядывался в лицо той, кого не видел уже несколько месяцев, и бездумно поглаживал ее острые белые плечики.
– Тебе пора, – переворачиваясь на бок и утыкаясь носом в яремную ямку на его груди, прошептала Жанна.
Вопреки собственным словам, она сама покрепче обняла его, пытаясь растянуть мгновения.
– Тебя будут ждать, – тело стонало в сладкой истоме, а горячие ладони скользили по ребрам худого мужского тела. – Меня будут ждать…
Филипп склонил голову и вдохнул запах ее волос. Ромашка… и что-то еще. Жанна не белокура, как Бланка, ее волосы светло-русые – и однажды она призналась, что пытается еще хоть немного их высветлить. Филипп тогда посмеялся – он тоже был чуть темнее, нежели отец или братья; но все же ему безмерно нравился запах волос Жанны.
– Я сейчас спихну тебя с кровати! – она попыталась пошутить, но вышло едва ли не со всхлипом. – Я не смогу встать, пока ты меня держишь…
«Я хочу держать тебя всю жизнь», – это слишком затертые слова, и Филипп никогда не произнес бы их вслух. Но это не означало, что он не мог произнести их в своем сердце.
Наконец ему удалось подняться. Самое трудное осталось позади, и он поспешно начал натягивать на себя одежду. Жанна, оставшись одна, также нашла в себе силы встать. Ей тоже следовало поторопиться: ведь Филиппу придется помочь ей со шнуровкой, самой-то несподручно. Им обоим было бы легче не раздеваться – однако он так любил ее тело… Да и не задирать же ей юбку, будто девке на темной улице?
Филипп склонился и сощурил глаза, чтобы попасть шнурком в маленькую прорезь. Жанне на мгновение стало неловко: ведь она же знает, что он не слишком хорошо видит, а в комнате еще и темно, всего пара свечек горит. Чтобы хоть как-то ускорить дело, Жанна подхватила пояс и поверх зашнурованного участка платья затянула им свою тонкую талию.
И в тот же момент ощутила, как руки Филиппа замерли.
– Красивая вещица, – почти ровно, лишь чуть напряженным голосом произнес он. – Людовик подарил?
– Дождешься от него, – едва заметно скривила губы Жанна.
И только потом сообразила, о чем он подумал.
– Филипп, – позвала она тихонько. Он не ответил. – Филипп!
– Когда мы только начали встречаться, – наконец соизволил произнести он, – мы договорились, что не будет никаких подарков. Мы решили, что не должны привлекать лишнего внимания. Даже когда родилась наша дочь, даже тогда ты не позволила мне…
– Филипп! – Жанна схватила его за руки, обернувшись, насколько могла – он все еще сжимал концы от ее шнуровки. – Филипп, это подарок от Изабеллы.
Он недоуменно сморгнул.
– От моей сестры? – не смог не уточнить Филипп. – Она же всегда вас недолюбливала – всех троих.
Изабелла держалась с достоинством и никогда не опускалась до открытых проявлений своих антипатий – однако дать понять, что она что-то или кого-то не одобряет, умела идеально.
– Может, передумала, – Жанна пожала плечами. – А Маргарита считает, что ее муж притесняет, вот она и пытается с нами какой-то контакт наладить.
– Причем тут Маргарита? – Филипп нахмурился; он ненавидел терять нить разговора.
– Так она три кошеля прислала, – улыбнулась Жанна и, не удержавшись, чуть взъерошила его и без того растрепанные волосы. – Мне, Бланке и Маргарите.
Филипп молча кивнул и продолжил свою мучительную работу. Жанна стояла, закусив губу и жалея, что неловкий разговор смазал радость от их встречи.
– Ну хочешь, – первой нарушила она тишину, – я его тебе отдам? Про него при дворе никто не знает, Изабелла прислала их тайно. Этот кошель не выдаст ни тебя, ни меня!
– Не стоит, – Филипп, казалось, полностью сосредоточился на деле, но когда закончил, поднял на Жанну слегка встревоженный взгляд. – Изабелла умна и скупа – оба качества она в полной мере унаследовала от нашего батюшки. Я не верю, что это всего лишь жест доброй воли, так что мой тебе совет: сохрани эту вещь, но убери ее в какой-нибудь дальний ящик с глаз долой.

Жанна проскользнула в комнату к сестрам, когда все уже было закончено. На Еврейском острове уже отпылал костер с магистром тамплиеров, а в покоях Нельской башни насытившиеся любовники предавались усталой неге. Жанна на мгновение почувствовала укол зависти: им с Филиппом так не хватало этих самых последних минут, чтобы побыть в объятиях друг друга! Маргарита и Бланка не таились ни от самих себя, ни от Наваррской королевы, и потому получали в свое распоряжение дополнительное время. «Но зато, – одернула себя Жанна, – у них это всего лишь прихоть». Она не сомневалась, что в отношениях ее сестер правила не любовь, а только желание получить больше наслаждений, нежели с собственными супругами. «Почему не Филипп мой муж?, – не переставала раз за разом думать Жанна. – Не было бы супруги вернее меня…»
– Жанна, ну наконец-то! – зоркая Маргарита заметила ее и махнула рукой. – Ты пропустила все самое интересное!
– Ты про тамплиеров или про вас? – спокойно переспросила Жанна.
Когда-то ее смущали обнаженные сестры и их любовники. Со временем она просто привыкла – даже к тому, что они привыкли к ней.
– Про тамплиеров, конечно, – хихикнула Маргарита. – Я же знаю, что ты не любишь смотреть на нас!
– Это потому, – вмешалась Бланка, – что ты сама все никак не решишься попробовать! Ну же, Жанна! Будь смелее!
Но ее сестра лишь покачала головой.
«Завтра она вернется домой, – подумала Жанна, – И обнимет его. И поцелует. И ляжет с ним в кровать, как сейчас лежит с его конюшим. И будет ласкать, и останется с ним до утра…»
Нельзя об этом думать. Жанна шагнула к окну, жадно вдыхая холодный и влажный воздух. Костер на острове уже совсем догорел, даже угли не тлели – по крайней мере, отсюда казалось, что там все погрузилось в совершеннейшую тьму. Именно такой тьмой следовало укутать свою душу, чтобы не дать прорваться наружу ничему, что могло бы выдать ее тайну.
– Что ты так долго? – тем временем не отставала Маргарита. – Обычно ты приходишь раньше, чтобы разогнать нашу теплую компанию.
– Я… – Жанна быстро вспомнила обговоренный с Филиппом ответ. – Я спроваживала гонца от графа де Пуатье.
– Что? – Бланка встрепенулась и даже привстала со своего ложа.
– Твой муж вернулся в Париж, – Жанна как можно легкомысленнее пожала плечами. – Но я сказала, что никуда не отпущу тебя среди ночи.
– О нет!.. – Бланка почти по-детски вцепилась в своего Готье. – Почему он так быстро вернулся? Почему? Почему?
– Людовик вообще никуда не уезжает – и то я не рыдаю, – одернула ее Жанна. – Неужели твой муж может быть хуже?
– Мне с ним скучно! – капризно заявила Бланка. – Он такой умный, что рядом с ним я кажусь себе конченой дурой, представляешь?
Жанне стоило большого труда сдержать усмешку. Ее саму ум Филиппа восхищал. Она с удовольствием читала книги, которые он давал ей – и с еще большим удовольствием обсуждала их с ним. По счастью, статус родственников позволял им хотя бы небольшие разговоры, и никто не заподозрил бы в беседе на высокие темы ничего низменного.
Бланка же читать не любила вовсе, а писала без ошибок разве что собственное имя.
– Да уж, мне попроще, – вмешалась Маргарита, привыкшая находиться в центре внимания. – У моего мужа мозгов ровно столько, чтобы понимать: ему досталась самая красивая жена – и ценить это.
– И сама скромная, бесспорно, – все-таки усмехнулась Жанна.
– А разве не так? – Маргарита вскинула черную как смоль бровь и, не стесняясь, прогнулась в пояснице.
– Все так, – Жанна снова покачала головой. – Однако час уже совсем поздний, и мне бы не хотелось, чтобы пошли слухи о наших чересчур затянувшихся посиделках.
Влюбленные парочки недовольно пробормотали что-то, однако начали собираться.
– Ты забыла свой кошель, – напомнила Жанна, глядя на уже одевшуюся сестру.
– Я его подарила Готье! – та беззаботно махнула рукой.
Жанна в волнении оглянулась. Кошели красовались на поясах у обоих мужчин. Маргарита и Бланка сделали то, что попыталась сделать она – но их любовники не обладали умом и осторожностью Филиппа.
«Филипп! – в ужасе подумала Жанна. – Я же рассказала ему про то, что кошеля было три! Что будет, когда он увидит такой кошель на поясе у своего конюшего?
Ничего не будет, цинично шепнул вдруг внутренний голос. Ничего не будет просто потому, что Филипп вряд ли увидит этот кошель. А если и увидит, то не сможет различить, что он точно такой же. Ведь кошель Жанны он разглядел во всех подробностях лишь потому, что стоял перед ней на коленях и ее пояс оказался как раз перед его глазами. Что там болтается на поясе у конюшего, Филипп вряд ли будет рассматривать.

И все равно неприятный осадок остался. Расставшись с сестрами, Жанна последовала совету Филиппа: сняла кошель и убрала в самый дальний из своих ларцов.

* * *

– Только двое? – королева Изабелла пристально вглядывалась в конюших, на поясах которых красовались кошели, подаренные ею невесткам.
– Увы, да, – негромко, насколько мог, ответил Робер Артуа. – Я же говорил вам, кузина, что Жанна Бургундская чересчур осторожна. И похоже, у нее осторожный любовник.
– Значит, нам не удастся уличить всех троих, – Изабелле, проделавшей долгий и трудный путь, сложно было скрыть разочарование.
– Не беспокойтесь, – поспешил утешить ее Робер. – Как бы ни были осторожны они, остальные слишком уж безалаберны. Возьмем этих щеголей, прижмем к стенке наших принцессочек – и хоть кто-нибудь из них, а скорее всего, и все четверо, как на духу выложат все и про супругу короля Людовика.
– Что ж, придется полагаться на это, – сухо кивнула ему Изабелла. – Раз я уже во Франции, то мы должны приступить к делу немедленно.

– Не угодно ли вам, – медленно произнес Филипп Красивый, – показать мне те кошели, которые вы получили из Англии.
Несколько простых и, казалось бы, совершенно обычных слов – и как легко они могут расколоть мир на две части. На одной, большей, твердой, цветущей оставались прошлая жизнь и все прочие люди. На второй, меньшей, крошащейся, уходившей из-под ног, безуспешно пыталось разместиться настоящее, в котором оказались только они трое.
Мимо Жанны, как во сне, текло происходящее. Вот король зовет конюших, вот Бланка падает на табурет в полуобморочном состоянии, вот Маргарита все яростнее крутит голову марионетке, которой столь увлеченно играла всего несколько минут назад… Все движется слишком медленно, будто сопротивляясь мощному потоку воды – и только ее сердце бешено бьется где-то у самого горла.
Филипп предупреждал. Филипп был умен, а главное – он хорошо знал свою сестру. Он дал Жанне хороший совет – и как же глупа она оказалась, что последовала этому совету лишь сама. Почему она не отговорила сестер от опрометчивых поступков? Или, на худой конец, не подумала о том, что Изабелле, приехавшей из Англии, будет приятно видеть на невестках свои подарки?
Жанна забыла – просто, банально, глупо забыла про кошели! Свой она спрятала, а до чужих ей не было дела. За полгода этот странный подарок просто вылетел у нее из головы. И теперь ей оставалось лишь трепетать, ожидая, чего будет стоить подобная забывчивость.
Король позвал конюших – разумеется, он все знал, Изабелла уже все ему рассказала. Потом крикнул стражу – от громоподобного голоса, которого Жанна никак не ожидала от молчаливого короля, она содрогнулась всем телом. А потом они снова остались одни: она, Бланка и Маргарита. Вот только их покои теперь были заперты снаружи, дам от них удалили и даже мужьям запретили с ними видеться.
«Боже! Филипп узнает, что я знала про Бланку!» – почему-то именно эта мысль показалась Жанне самой страшной. Она не так сильно опасалась Людовика – хотя его следовало опасаться, тот был мелочен и мстителен, ее никогда не любил и, пожалуй, будет только рад шансу избавиться от нее. Но Филипп… Жанна не обольщалась: любой мужчина считает себя вправе изменять жене, но ни одной женщине не позволено даже помышлять об измене. Филипп не только не смягчится к Бланке лишь потому, что сам не был верен, но и, скорее всего, немало разозлиться от того, что она, Жанна, знала о забавах своей сестры – и молчала.
– Что же теперь делать? – робкий голос Бланки, оборвавшийся всхлипом, взрезал навалившуюся тишину.
– Что уж теперь сделаешь!.. – зло огрызнулась Маргарита. – Сука!..
Это слово она прошипела почти по-змеиному, и даже Бланка отлично поняла, кто имеется ввиду.
«Изабелла – сука – с какой-то отстраненностью подумала Жанна. – А мы кто? Дуры? Шлюхи? Как нас теперь назовут перед всем двором? Кто мы теперь в своих собственных глазах?
И в глазах Филиппа.

Хранитель печати Гийом де Ногарэ читал запись допроса медленно и четко. Каждое слово, произнесенное им, было весомо и обстоятельно. Филипп де Пуатье слушал его так внимательно, будто от проявленной бдительности зависело, произнесется ли самое страшное…
А что было самым страшным?
Мысли разбегались, подобно крысам. Филиппу, полностью обратившемуся в слух, было не уследить за ними, он желал бы вовсе не думать сейчас ни о чем: лишь бы слушать, лишь бы не упустить ни слова. Однако нет-нет, да какая-нибудь мысль прорывалась наружу:
Бланка изменяла ему, как и он ей. Какая ирония судьбы! Филипп так часто чувствовал себя виноватым – правда, скорее, не столько перед Бланкой, сколько перед Богом, которому клялся хранить супружескую верность, да перед отцом, который дал ему жену и чей выбор он, как послушный сын, обязан был чтить. Но, оказывается, брачные узы были преданы не только им…
Жанна знала о похождениях сестры. Знала в те минуты, когда приходила к нему, когда обнимала, когда прижималась всем телом, ласкала, шептала что-то нежное и мучительно-страстное… В это самое время она знала, что его жена отдается какому-то конюшему – и молчала! Она говорила о любви, но позволяла сестре порочить его честь. Ведь для Жанны не было секретом, насколько глупа и неосторожна Бланка, она не могла не понимать, что когда-нибудь ее сестрица попадется – и вот наконец та попалась.
Но третья мысль была ужаснее и обиды, и досады. Знал ли кто-нибудь про них? Конюшие, как бы ни пытались сперва держаться с достоинством, выболтали все – но про Жанну твердили, что не знают имени ее любовника, не знают даже, существовал ли он. Да, признавали они, Маргарита с Бланкой не раз пытались уговорить Наваррскую королеву последовать их примеру, но та, хоть и помогала сестрам со свиданиями, сама никогда и ни с кем не встречалась.
«А если кто-то что-то знает? – медленно, как во сне, думал Филипп. – Если все раскроется? Отец и меня сошлет в тот подвал? И мессир Ногарэ и меня станет допрашивать… под пытками?»
Филипп так крепко сжал под столом кулаки, что ногти до боли впились в ладони. Он не мог представить себя растянутым на дыбе, с переломанными костями, со свисающей клочками кожей. Он не какой-то конюший, он принц крови! Второй сын короля… Любимый сын – насколько это возможно, быть любимым сыном у Филиппа IV.
Однако его отец отличался холодным сердцем и холодной головой. Там, где другой предпочел бы замять семейный скандал, попытался бы решить его келейно, не вынося сор из избы – Филипп IV решил предать дело огласке. Каждому – по заслугам, каждому – по грехам, и не имело значения, с каких вершин предстояло упасть преступнику. Вполне возможно, что король не пощадит и родного сына, если узнает, как сильно тот уронил семейную честь.
– Скоро начнут говорить, что моя дочь незаконнорожденная, – оказалось, Ногарэ уже закончил чтение, и неожиданно вмешался Людовик. – Вот что будут говорить. Незаконнорожденная!
Филипп вздрогнул. Почему-то об этом он не подумал – хотя именно об этом стоило подумать в самую первую очередь. Людовик с Жанной были женаты несколько лет, но их брак оставался бездетным – до тех пор, пока он, Филипп, не разделил с Жанной ложе. К тому же, даже при всей скудности их встреч, Людовик бывал в супружеской спальне еще реже. Не настолько, к счастью, чтобы счесть рождение дочери неестественным – но достаточно, чтобы Филипп не сомневался: трехлетняя Жанна была зачата от него, а вовсе не от его брата.
– Если вы первый будете об этом кричать на всех перекрестках, – недовольно сказал король, – другие не преминут повторять за вами.
Филиппа IV можно было понять: у него имелось не так много внуков. Только Изабелла сумела родить мальчика – но тот принадлежал, увы, не Капетингам, а Плантагенетам. У Филиппа с Бланкой обе дочери умерли в младенчестве. У Карла с Маргаритой детей не было вовсе. Только у Людовика с Жанной подрастала маленькая дочка – единственная новая тонкая веточка королевской семьи Франции.
Разумеется, внучка – это не внук, однако сыновья Филиппа IV ныне оказались в крайне щекотливой ситуации, и открещиваться от этой девочки на основании одних лишь невнятных подозрений король не собирался.
Филипп де Пуатье на мгновение прикрыл глаза. Жанна нанесла ему глубокую рану – куда более глубокую, нежели его собственная жена. Но их маленькая дочка, предмет его тайной гордости – должна ли она пострадать от неосторожности своей матери? Дай Людовику волю – и он избавится от девочки; ушлет ее куда-нибудь далеко, и Филипп никогда больше ее не увидит. Спасать малютку Жанну необходимо прямо сейчас, иначе потом может стать поздно.
– Вы сердитесь, Людовик, – как можно спокойнее произнес Филипп, взглядом испросив разрешения отца заговорить. – А между тем вам повезло больше нас с Карлом. Конечно, ваша супруга немало сделала для того, чтобы помочь втаптывать в грязь нашу честь – однако сама, судя по всему, сохранила верность вам. Так неужели вы принесете собственную дочь в жертву лишь одному подозрению?
– А вы предлагаете все ей вот так простить? – взвился в ярости Людовик.
– Ей? – Филипп чуть приподнял левую бровь. – Разве мы евреи, чтобы вести род по матери? У нас чтится род отца, и ваша дочь – дочь Капетингов, а вовсе не графов Бургундских.
– Мой племянник прав, – неожиданно вступил в разговор Людовик д’Эвре. – У малышки Жанны глаза Капетингов.
У семерых людей в этой комнате были глаза Капетингов: большие, широко расставленные, прозрачно голубые и опушенные светлыми ресницами. Король Филипп, оба его брата, трое его сыновей и дочь – чьи-то глаза были более яркими, чьи-то более тусклыми, но семейная черта была налицо.
Король медленно кивнул. Неизвестно, видел ли он во внучке родную кровь, однако он отчаянно хватался за мысль, что хотя бы одна из его невесток сохранила если не достоинство, то верность супругу. Филиппу IV было тяжело свыкнуться с мыслью, что эти девочки, которые повзрослели при его дворе, скрывали в своей душе столько коварства и двуличия.
– Не наговаривайте на вашу дочь раньше времени, Людовик, – размеренно уронил король свое веское слово. – Сосредоточьтесь лучше на том, чтобы принять решение о судьбе супруги.
– Пусть сдохнет! – выпалил Людовик. – И она, и две другие тоже!
Сердце Филиппа ухнуло вниз. На мгновение – ведь умом он понимал, что отец не захочет принимать столь опрометчивого решения. Но и этого мгновения хватило, чтобы в густой копне светло-русых волос зародилась первая седина.
– Филипп?
Голос отца слегка привел графа де Пуатье в чувство, и тот покачал головой. Он был бы рад просить жестокого наказания для Бланки – но тогда тяжело будет удерживать в границах разумного Людовика. Если же выйдет так, что признанную изменницу не казнят, то и в отношении той, чья вина не была выявлена, не пойдут на подобный шаг.
– Смерть – это слишком жестоко, отец, – ответил Филипп, потупив взор. – Жизнь и смерть – в руках господа, и человеку лишний раз брать такой грех на душу чересчур тяжело. Монастырь или даже тюрьма для распутниц – но не казнь.
К счастью, Людовик д’Эвре поддержал любимого племянника, и Филипп почувствовал себя увереннее, пусть даже и на самую малость.
– Карл?
Король перевел свой взгляд на младшего сына, но тот сидел, уткнувшись лицом в ладони, из-под которых текли ручейки слез, и лишь всхлипнул в ответ на вопрос.
– Карл? – уже требовательнее повторил Филипп IV.
– Я не знаю, – неохотно пробормотал из своего кокона младший из принцев. – Я ничего не знаю, батюшка… Я сам уйду в монастырь!
Карл де Валуа тоже не поддержал предложение о смерти, и Людовик остался в меньшинстве. Филипп едва заметно перевел дыхание: возможно, у них еще оставался шанс.

* * *

О них так кто ничего и не узнал. Вплоть до суда Филипп ждал, что объявят о «новых сведениях». Он почти не спал и почти не ел, похудел и осунулся еще сильнее, нежели обычно, и не стать похожим на тень ему помогала только выдержка, заставлявшая держать спину прямо, а подбородок – поднятым. Филипп призвал всю свою природную холодность, которую дано было растопить только Жанне, и скрыл все чувства под равнодушной маской.
Но даже на самом суде Филипп не переставал ожидать неприятных сюрпризов. Он пытался не смотреть на трех коленопреклоненных и обритых наголо принцесс – и все равно смотрел на них. Почему-то гладкая головка Жанны казалась ему зрелищем куда более интимным, чем некогда – ее же обнаженное тело. От того, что на нее, такую нагую сейчас смотрят сотни мужчин, становилось почти физически больно.
И однако же – Жанне сохраняли жизнь. Более того, в отличие от Бланки и Маргариты ее не осуждали на пожизненное заключение. Ее даже не оправляли в настоящую тюрьму: местом ее заключения и покаяния должен был стать уединенный замок – и не более.
Двери зала распахнулись, внутрь по-мужски широким шагом ворвалась графиня Маго. На мгновение у Филиппа мелькнула шальная мысль: она вмешается, она оттянет приговор, смягчит его… Скорее всего, попытается свалить все на Маргариту – ведь та ей не дочь – и тем самым выгородит своих.
Но – нет. Решение королем было принято и озвучено, а значит, изменению не подлежало. Графиня попробовала пройти к дочерям – но ее не пропустили. Филипп IV разрешил лишь своим сыновьям в последний раз увидеться с их женами – если они того пожелают.
Какая горькая насмешка судьбы! Людовик, разумеется, не пожелал и поспешно удалился вслед за отцом. Карл, чуть пошатываясь, направился к Маргарите, но так и не смог ей ничего сказать: он только стоял перед ней, растерянно вглядываясь в ее лицо, и молчал. А Филипп и хотел бы подойти – но только не к той, кто сейчас отчаянно ловила его взгляд. Бланка даже протянула к нему руки и позвала по имени, но он лишь отвернулся.
И только в этот самый миг, отворачиваясь, он успел встретиться глазами с той, кто отняла его покой. Почему-то, несмотря на расстояние, Филипп увидел глаза Жанны так отчетливо, как не видел уже давно. И за то, что он увидел в ее глазах, он сумел простить ей все: и молчание, и неосторожность, и даже грядущую разлуку.
«Жанна! – отчаяньем было написано в потускневших серых глазах. – Позаботься о Жанне!»
Она смирилась со своей судьбой. Она просила за дочь.

Часть 2. Ненависть
– У меня скоро будет новая жена!
Лицо Людовика непривычно сияло. После смерти отца он не слишком изменился: корона и королевская мантия не добавили ему ни стати, ни величия. Даже радости особой не принесли, ибо он оказался не в силах отрешиться от придирок или мелочных обид по отношению к окружающим. Однако сейчас, в данную минуту, он, похоже, был искренне счастлив.
– Вот как? – его брат Филипп при всем желании не смог бы разделить это счастье, ибо оно означало очередные неприятности для Жанны. – Неужели вопрос с Папой решился?
Людовик только отмахнулся. Он с легкостью отмел еще не пройденный этап, мысленно перешагнув к следующему.
– Дядя Карл уверяет, что она самая настоящая красавица! – продолжил он, игнорируя вопрос брата. – И что волосы у нее цвета чистого золота!
Филипп и Карл переглянулись. Самый младший из принцев до сих пор, даже год спустя, переживал разлуку со своей женой. Была бы его воля – он простил бы Маргарите все былые грехи, более того, он сам умолял бы ее вернуться. Филипп вовсе не жаждал возвращения своей Бланки, однако судьба Жанны его горячо волновала.
– Брат мой, так вам удалось получить развод? – рискнул он все же повторить свой вопрос.
Людовик наконец соизволил перевести на него свой взгляд.
– Какая разница? – голос был полон равнодушия. – Мы уже отправили гонцов в Неаполь.
– Н-но… – Филипп обычно прекрасно владел своей речью, но тут споткнулся на первом же слове. – Ведь так нельзя! Что вам ответят в Неаполе? Как они могут выдать свою принцессу за короля, которого уже связывают узы брака?
Людовик заговорщицки усмехнулся.
– А это, брат мой, пока секрет, – ответил он с видом высочайшего превосходства. – Уверяю вас, Неаполь не посмеет отказать и очень скоро Клеменция Венгерская станет моей женой!
Пока Филипп соображал, как же еще попытаться вытянуть побольше сведений и при этом не выдать себя, Людовик, охваченный неожиданным стремлением к благодеяниям, подошел к братьям и слегка приобнял их за плечи.
– Возможно, – заявил он, – возможно, если все пройдет хорошо, то мы разберемся и с вашими женами. Хотя вы были не слишком-то хорошими братьями и не поддержали меня тогда у отца на Совете! Сколько проблем от вашего слюнтяйства… Но, быть может, я буду добр и забуду об этом!
Подумав, он добавил:
– Если эта Клеменция действительно так хороша, как утверждает дядя Карл, то я и правда буду добр. Почему бы и нет?
С этими словами он разжал руки и удалился.
– О чем это он? – выдержав паузу и поняв, что Филипп не собирается ничего говорить, растерянно спросил Карл.
Граф де Пуатье вздрогнул и отвел взгляд от давно опустевшего дверного проема. Пожав плечами, он как можно небрежнее бросил:
– Не представляю. Людовика так сложно бывает понять…
Карл согласно кивнул.

* * *

За окном лил ледяной дождь. В просторной комнате было холодно – несмотря на разожженный камин. Впрочем, в последнее время Жанне было холодно всегда, и напрасно она куталась в зимнюю накидку, сидя у самого огня. Сколько горьких мыслей было передумано на этом жестком стуле, сколько слез высушено близким пламенем! В двадцать один год сложно поверить, что жизнь закончена – но несколько месяцев заточения убеждали, что так оно и есть.
При этом Жанна понимала, что ей еще повезло. От ненависти мужа ее оградила любовь свекра к порядку. То же стремление к законности, что растянуло процесс тамплиеров на долгие семь лет, не позволило Филиппу IV без убедительных доказательств подвергнуть невестку более строгому наказанию. Жанну услали в замок Дурдан, позволили оставить одну из своих придворных дам и несколько служанок, не ущемляли ни в еде, ни в тепле… Разве что запретили покидать пределы замка и вести переписку с кем бы то ни было. По сравнению с тем, что выпало Маргарите и Бланке – просто дар божий.
Однако Филипп IV умер. Королем теперь стал муж Жанны – и одно время весь замок стоял на ушах, не зная, как теперь обращаться с нею. Одно дело держать в заточении невестку короля, и совсем другое – жену. Как Людовик X решит поступить теперь с нею? Вызовет к себе и, возможно, строго накажет тюремщиков за любые ущемления – или же наоборот, велит ужесточить ее положение?
На деле не произошло ни того, ни другого. Людовик будто забыл о том, что женат – по крайней мере, так сперва казалось Жанне. Не пришло ни одного письма, ни единой весточки. Со временем все немного успокоились, и замок продолжил жить как раньше, ориентируясь на прежние распоряжения.
Пока в Дурдан не приехал Робер Артуа. Ворвался, вызвав водоворот событий и бурю страстей – как, впрочем, и везде, где бы он ни появлялся. Робер одним своим присутствием перевернул все с ног на голову, перепугал и взбудоражил решительно всех – но больше всего тревоги он принес самой Жанне.
Ибо Людовик желал развода. Вернее, желал признания, что они никогда не делили постель, а раз их брак не был консумирован, то может быть просто расторгнут как недействительный. Взамен Жанне предлагалась свобода и возвращение домой, в Бургундию, под материнское крыло.
Условие было неприемлемо. Будучи удаленной от двора, Жанна теряла последний шанс снова увидеться с Филиппом – а именно эта встреча, это новое, пусть и почти невозможное свидание было самым прекрасным и желанным из ее снов. Даже с потерей этой надежды смириться казалось нелегко, но еще страшнее было бы признать незаконнорожденность дочери. Ведь пока Жанна находилась под охраной собственной невиновности: да, сводня, да, предательница семейных интересов – но тем не менее верная жена, недостойная слишком уж жестокой кары. Согласиться на недействительность их брака с Людовиком равнозначно росписи в супружеской измене. Это означало обречь свою дочь на лишение королевского статуса, низведение ее до положения ублюдка. Да и имя ее настоящего отца выпытать стало бы уже делом несложным – а так предать Филиппа Жанне казалось невозможным.
Она отказалась – и принялась ждать. Если раньше ее дни проходили в апатичном равнодушии, то теперь ее сердце подскакивало к горлу от малейшего шума, идущего снаружи. Жанна не обольщалась: прощения от Людовика не дождаться. Рано или поздно Папа взойдет на свой престол – Робер обмолвился, что Папа все еще не избран, но изберут же его когда-нибудь! – и тогда молодого короля уже не будет волновать согласие или несогласие супруги. Ее просто окончательно выкинут за пределы семейного круга, и как знать, не станет ли этот замок ее тюрьмой навечно?
В ожидании тянулись дни и недели. Жанна снова потеряла им счет, она устала бояться и вздрагивать от каждого шороха. Лишь мерзла сильнее прежнего – впрочем, возможно, вина за это лежала вовсе не на внутреннем холоде, а на скверной погоде, стоявшей этой зимой.
Но зима прошла – а холод нет. Каждое утро Жанна машинально поднималась с постели, при помощи все еще остававшейся при ней придворной дамы приводила себя в порядок – и садилась у камина. С некоторых пор ее трясло в лихорадке, но Жанна не желала – или же не могла – прервать заведенный некогда ритуал. Она обязана встать и приготовиться ждать. Кого? Чего? Этого она и сама не могла бы объяснить, но что-то же должно было измениться: невозможно оставаться в ледяной пустоте вечность.
Робер Артуа снова появился внезапно – и снова принес с собой сумятицу и беготню. Жанна встретила его куда более равнодушно, нежели в первый раз: ее сил просто не хватало ни на какие эмоции.
– Вы не передумали, кузина? – в голосе великана неожиданно прозвучали мягкие нотки.
«Неужели я настолько плохо выгляжу?» – с какой-то отстраненностью подумала Жанна, глядя едва ли не сквозь Робера, так сложно ей было сфокусировать на нем свой взгляд.
– Нет, кузен, – устало мотнула она головой. – Я была верна своему супругу, и брак наш консумирован. Я не буду наговаривать на себя.
«Я не буду обрекать на позор свою дочь», – мысленно закончила Жанна, однако вслух поостереглась произносить эти слова. Ей не хотелось лишний раз акцентировать внимание на дочери: привязанность к ребенку от нелюбимого мужа могла вызвать лишние подозрения.
– Вы поступаете неразумно, – продолжал тем временем настаивать Робер, устраиваясь рядом с нею. – Разве вы не понимаете? Вы нездоровы, вам нужен уход…
– Я грешна в преступном попустительстве, и господь карает меня за мои грехи, – Жанна прикрыла воспаленные глаза. – Лучшее, что я могу сделать, это проявить смирение и принять его кару.
– Это вы хорошо сказали, – в любое другое время Жанна отметила бы эту фразу, столь странную для Робера, но сейчас ей было не до анализа. – Впрочем, не стоит умерщвлять и без того измученную плоть. Вам тут подают хоть что-нибудь, кроме воды?
Жанна снова покачала головой. Ее не обделяли едой и питьем, но все же они не отличались дворцовой роскошью. К тому же сейчас стоял Великий пост…
– Эй! – крикнул куда-то в сторону Робер. – Принесите вина!
– Не надо, кузен, – попыталась отказаться Жанна. – Сейчас нельзя…
– Болящим и в пост можно, – понял он ее с полуслова и все же впихнул ей в руки живо принесенный кубок. – Выпейте – и вам полегчает.
Вино в кубке было горячим – настолько, что это ощущалось даже сквозь металл. Жанна на мгновение зажмурилась, всей душой впитывая тепло, впервые за этот день столь отчетливо прочувствованное ею. Густой пряный аромат поднимался над темной жидкостью едва заметным дымком, лаская отвыкшее от такой изысканности обоняние.
– Пейте же, – уже настойчивее повторил Робер.
Он даже дернулся, чтобы подтолкнуть ее руки повыше, но Жанна не заметила этого. Насладившись почти забытыми ощущениями, она послушно сделала несколько глотков. Горячее пряное питье обожгло ей горло, и она едва не зашлась в кашле. Чтобы сбить его, Жанна выпила еще.
– Вот так…
Голос Робера снова стал почти ласковым. В нем даже, как ни странно, проскользнули будто бы сочувственные нотки. Однако Жанне до этого уже не было дела: ее непреодолимо тянуло в сон. Очень скоро ее исхудалые руки не смогли больше удерживать тяжелый кубок, и тот непременно упал бы на каменный пол со страшным грохотом, если бы Робер Артуа не подхватил его в самый последний момент.
– Отдыхайте, кузина, – произнес Робер, поднимаясь.
– Вы уходите? – не открывая глаз, полусонно спросила Жанна.
– Бесполезно настаивать, раз вы тверды в своих словах, – Робер возвышался над ее хрупким обессиленным телом подобно скале. – Я не смею больше занимать ваше внимание. Прощайте, кузина.
С этими словами он покинул ее комнату. Уже покидая замок, он небрежно бросил коменданту:
– Королева Жанна, – этот титул он произнес без малейшей иронии, – крайне плоха. Вы совсем заморозили бедняжку в этих стенах. Не удивлюсь, если она не протянет и нескольких дней.
– Н-но, ваша светлость… – запинаясь, пробормотал комендант, напуганный подобным обвинением. – Я… мы… мы всегда старались…
– Бросьте, – отмахнулся Робер. – Моя кузина всегда была слаба здоровьем, а заключение никого не укрепляет. Она протянула столько, сколько смогла – но вряд ли протянет дольше. Если она все-таки отдаст богу душу, немедленно сообщите об этом в Париж. Слышите? Немедленно!
И Робер Артуа с чувством выполненного долга покинул замок Дурдан.

* * *

Клеменция Венгерская и правда оказалась весьма хороша собой. Пожалуй, если абстрактно оценивать женскую красоту, то прекраснее Клеменции можно было бы назвать лишь Изабеллу Французскую.
Однако Филипп не мог оценивать ничего абстрактно. День, когда пришло известие о смерти Жанны, стал самым настоящим испытанием для его выдержки. Филиппу пришлось приложить столько сил, чтобы удержать на лице равнодушную маску, чтобы скрыть скрутившее все изнутри горе, что теперь ему казалось, будто его душа выстыла окончательно. Филипп всегда был человеком холодного и замкнутого разума, но Жанне удавалось привносить в его характер искру живости. Ныне же граф де Пуатье будто последовал примеру своего отца, став прижизненной статуей самому себе.
Впрочем, было бы ошибкой считать, что все чувства умерли в этом сердце, испытавшем боль столь рано. До того дня Филипп даже не представлял, что умеет так ненавидеть кого-то. По отношению Людовику Филипп всю свою жизнь разрывался между насмешливым превосходством и горьким разочарованием, но ни разу он не испытывал к брату такой жгучей, всепоглощающей ненависти.
Ненависть, подобно заразной болезни, перенеслась и на новую жену Людовика. Умом, которым он всегда столь гордился, Филипп понимал, что сама иностранная принцесса ни в чем не повинна – но это не меняло того факта, что страшное преступление было совершено, чтобы расчистить место для нее.
Ибо в то, что Жанна умерла собственной смертью – так вовремя, да еще когда Людовик открыто не сомневался, что будет свободен – Филипп не верил. Жанна была хрупкой, и заключение вряд ли добавило ей сил – но не настолько же, чтобы умереть в самом расцвете своей молодости!
А теперь вот приходилось встречать новую королеву. Другая женщина наденет корону, которая предназначалась Жанне. Правда, этой женщине придется разделить ложе с Людовиком – но это вряд ли могло служить хоть каким-то утешением.
И разумеется, сама Клеменция ни о чем не подозревала. То ли ей не рассказали о проблемах в ее новом семействе, то ли она от природы была настолько наивна – в любом случае, ее светлый взгляд лучился покоем.
Филиппу потребовалось собрать в кулак всю свою волю, чтобы любезно приветствовать Клеменцию. Ведь хороший брат должен радоваться за брата в счастливый для того день, не так ли? И Филипп старательно изображал хорошего брата. К Людовику он уже притерпелся, за долгие годы привыкнув скрывать свое отношение к нему. Не бросать уничижительные взгляды на иностранную принцессу оказалось гораздо сложнее. Не добавляли терпения и перешептывания баронов – на слух, в отличие от зрения, Филипп никогда не жаловался. Конечно же, никто не удержался от сравнения двух жен Людовика X, и это сравнение было не в пользу Жанны: по-овечьи кроткая златоволосая красавица приглянулась многим.
– Неужели во Франции обычай запрещает родственницам короля присутствовать на его свадьбе?
Этот наивный вопрос заставил Филиппа вынырнуть из мрачных размышлений. Клеменции уже объясняли, что дамы, отправившиеся в путь, просто не успели на свадьбу, однако новобрачная смотрела почему-то на него. Под этим взглядом Филиппу стало неуютно, ибо в глазах Клеменции светилось некое едва ли не умоляющее чувство. Чего она желала от него? Филипп, нашедший ответ в самой первой своей любви, не очень хорошо разбирался в других женщинах.
– Но моей супруги вы все равно бы здесь не увидели, сестрица, – последнее слово сорвалось у него с губ машинально, он будто огородился им. – Как и супруги Карла.
– Они опорочили королевскую честь, и им не место за столом с моей добродетельной супругой! – почти перебивая его, вмешался Людовик.
Молодой король очень не любил, когда заводились разговоры по поводу прошлогоднего скандала. Особенно же он их не любил после скоропостижной смерти своей первой жены.
– В отличие от нас с Карлом, – как можно мягче уронил Филипп, – вам всегда везло на добродетельность.
Людовик вспыхнул и едва не ответил еще резче, когда Клеменция осторожно коснулась его руки:
– Но, государь мой, – нежно попросила она, – нельзя ли что-нибудь сделать и для несчастных душ? Мне бы так хотелось, чтобы в этот день все женщины королевства были счастливы!
Карл, слушавший разговор молча, в надежде подался вперед. Филипп сохранял спокойствие: его мало волновала судьба Бланки. Людовик бросил на братьев мрачный взгляд.
– Был бы рад исполнить любую вашу просьбу, душенька, – наконец произнес он, – но сейчас вы сами не знаете, о чем просите.
Клеменция виновато потупилась, и на этом разговор был окончен.

– Ваш брат, похоже, полностью доволен своей новой супругой? – графиня Маго расспрашивала зятя непринужденно, однако зорко следила за его реакцией.
Однако Филипп де Пуатье лишь равнодушно пожал плечами.
– Это несомненно, – сухо произнес он. – Не могу вспомнить ни одного человека, с которым он бы столь охотно проводил так много времени.
– Так много времени, – подхватила Маго, – что, возможно, скоро мы узнаем о новом наследнике?
Филипп едва заметно вздрогнул. Даже их отец не смог помешать Людовику отослать малолетнюю дочь в монастырь – ибо что плохого в монастыре, тем более для девочки, лишившейся матери? Теперь же, когда власть полностью оказалась в руках Людовика, стало ясно, что дочь, в чьей законнорожденности он сомневается, не вернется ко двору никогда. А это означало, что Филипп ее больше не увидит. Он обещал Жанне, что позаботится об их малышке – пусть только взглядом, пусть за один короткий миг, но обещал. Монастырь был не самой худшей долей, но и далеко не самой блестящей для принцессы французского королевства.
– Пока об этом ничего не известно, – голосом Филипп владел отлично, и кольнувшая в сердце тревога в нем не прозвучала. – Впрочем, на все воля господа…
– Дела творятся отнюдь не божеские! – графиня покачала головой. – Вы всегда были сторонником справедливости, Филипп, как и ваш батюшка, царствие ему небесное. Личная досада никогда не заставляла вас закрывать глаза на беззаконие.
– Вы слишком добры, мадам, – вежливо ответил Филипп. – Однако не понимаю, чем вызваны столь теплые слова.
Маго Артуа смерила его оценивающим взглядом.
– Я к тому веду, – наконец решилась она, – что не дело, когда честную женщину лишают жизни.
В душе Филиппа все похолодело, и он до дрожи сжал кулаки, коих, по счастью, не было видно за складками его плаща.
– Был суд, – тем временем продолжала графиня, – и ваш батюшка, после тщательнейшего расследования, выявил, что моя дочь… моя старшая дочь была невиновна перед своим мужем. Даже будь у нас Папа, он не рискнул бы опозорить мою Жанну разводом – и потому Людовик приказал избавиться от нее!
– Мадам, – совладать с чувствами Филиппу становилось все сложнее, – это тяжкое обвинение, тем более в адрес короля!
– А что вы скажете о том, – Маго чуть склонилась к нему, – что мне так и не позволили увидеться с дочерью перед похоронами? Они заколотили гроб, и я даже не смогла с нею проститься! Они знали – мой племянничек знал! – что я не понаслышке знакома с медициной, и уж я-то смогла бы отличить следы болезни от следов яда!
Филипп медленно перевел дыхание. То, о чем он думал столько месяцев, сейчас набатом звучало в его ушах. Ему некому было высказать свою боль: осторожный и мнительный, он не имел никого настолько приближенного, чтобы доверять ему свои тайны. Горечь копилась в нем, не находя выхода; Филипп старался придумывать себе как можно больше дел на день, чтобы к ночи просто без сил повалиться на кровать – но в муторных и тяжелых снах не находил покоя.
Однако с графиней Артуа необходимо было вести себя весьма и весьма аккуратно. Одно неосмотрительное слово с его стороны могло обернуться мощным орудием в ее руках. Филипп давно уже не обманывал вид тещи, которую, если бы не драгоценные наряды, несложно было бы принять за обычную рыночную бабищу. В заплывших жиром глазах сиял отнюдь не бабий ум, и никто, знавший Маго Артуа лично, не рискнул бы положить ей палец в рот.
– Если это действительно так, – медленно, тяжело роняя слова, произнес Филипп, – то в нашей семье и правда свершилось страшное беззаконие. Поднять руку на женщину, и без того находившуюся полностью в его власти? Это слишком даже для Людовика. Но… убить…
Это слово далось с особенным трудом. Произнеся его, Филипп будто собственными глазами увидел Жанну посреди пустой темной комнаты – и тем не менее из этой темной пустоты к ней тянулись чьи-то искривленные руки. Его собственное горло перехватило, и он едва не задохнулся.
– Вы достойный человек, – Филипп вздрогнул всем телом, когда графиня Маго по-матерински похлопала его по руке. – Вы человек государственного ума, но у вас благородное сердце. Из вас вышел бы куда более хороший король, нежели из вашего братца! Какая же жалость, что не вы родились первым – об этом, признаюсь по секрету, еще ваш батюшка жалел!
Филипп покачал головой. Он тоже считал, что был бы неплохим королем: быть может, и не столь великим, как отец, но уж точно получше Людовика! Однако жизнь несправедлива, и глупо цепляться за сослагательное наклонение.
– Королем мне не быть, – вслух произнес он. – Людовик здравствует, у меня есть племянница… И, как вы сами сказали, вполне возможно, что скоро будут еще племянники.
– Племянники, которые родятся на крови моей дочери! – отрезала Маго Артуа. – Неужели вы сможете закрывать на это глаза?
– Людовик никогда не будет для меня прежним, – уклончиво ответил Филипп.
– А вы сами? – резкость сменилась вкрадчивостью. – Вы-то сами не хотели бы иметь детей? Вы уже больше года живете один – молодому мужчине нелегко держать себя в подобных рамках.
– Я не желал бы уподобляться брату, – уже почти полностью вернув самообладание, уверенно заявил Филипп. – Но и, уж поймите меня, Бланку простить не могу. Ее нельзя ровнять с моей невесткой Жанной, ее вина была доказана – в то время как я не вижу, чем мог бы заслужить такое отношение с ее стороны.
– Ну что вы! – Маго сокрушенно покачала головой. – Тут разве в дурных намерениях было дело? Бланка не раз признавалась мне, как она любила вас, как восхищалась вами! Немного робела, не без этого: вы так рано повзрослели и возмужали, что моя девочка не знала, как вам угодить. Этим-то и воспользовалась коварная Маргарита, чтобы сбить ее с верного пути!
Филипп выставил перед собой ладонь. Разговор о Жанне приносил ему болезненное удовлетворение, подобно жажде постоянно трогать незажившую рану, однако разговор о Бланке не рождал ничего, кроме глухой досады.
– Довольно, – произнес Филипп, и в его тоне звучала не просьба. – Я не испытываю злости по отношению к Бланке. Будь моя воля, я позволил бы ей уйти в монастырь: все же, считаю, тюрьма не место для женщины, какие бы прегрешения она ни совершила. Но я не могу вернуть ее в свой дом… и в свою кровать. Какой-то конюший – как это мелко!
Осознав, что сказал лишнего, он поднялся и, кивнув на прощание, вышел из комнаты. Маго Артуа задумчиво посмотрела ему вслед.
«Досадно, что он столь решительно настроен насчет Бланки, – крутилось у нее в голове. – Однако занятно, что он так переживал за Жанну… Конюший, значит, слишком мелко? А с кем же следовало переспать, зятек, чтобы не было стыдно? Уж не с принцем ли крови?»
Прода в комментах

@темы: Фанфики, Проклятые короли

URL
Комментарии
2015-04-06 в 12:52 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 1

URL
2015-04-06 в 12:53 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 2

URL
2015-04-06 в 12:54 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 3

URL
2015-04-06 в 12:55 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 4

URL
2015-04-06 в 12:56 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 5

URL
2015-04-06 в 12:57 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 6

URL
2015-04-06 в 12:58 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 7

URL
2015-04-06 в 12:59 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 8

URL
2015-04-06 в 13:00 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Продолжение 9
КОНЕЦ

URL
2015-04-06 в 17:36 

мушка комарова
Душка-занудушка
его долго и, наверно, скучно бетить
То-то и не отбетили как следует...
читать дальше

2015-04-06 в 17:36 

мушка комарова
Душка-занудушка
его долго и, наверно, скучно бетить
То-то и не отбетили как следует...
читать дальше

Грустновато как-то...
Зато сравниваешь с нашим временем и думаешь: какой прогресс! )))

2015-04-06 в 17:53 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
мушка комарова,
То-то и не отбетили как следует...
Нет, ну а чего ждать, когда до выкладки - неделя, у беты еще и верстка на носу, у меня - две рабочие смены и вечерний спектакль... А тут - сорок страниц текста моим, каюсь, не слишком коротким стилем? (((((

"к" пропущено
Хорошо так пропущено. Три раза перечитал, прежде чем понял, чего именно не хватает )))))

Тире между подлежащим и сказуемым.
Точно? :hmm: У меня вообще обычно полно тире, но тут оно у меня как-то не укладывается... Там упор на вторую часть, а тире акцентирует внимание на "Франции" - как-то так (((((

женоненавистник-коннетабль
Ммм... Тоже как-то не оно... В смысле, так тоже можно - но в данном случае это не сдвоенное явление, а описание характера )

Грустновато как-то...
Это Вы о фанфике или о коннетабле? ))))) Если второе - то правящих женщин и сейчас не особенно много...

URL
2015-04-06 в 20:27 

Anihir
Хозяйка Медной горы
:hlop: И всё равно я рада, что вы его выложили. Эта битва на самом-то деле в целом меня не очень порадовала, но были команды и были работы, ради которых стоило и сидеть до двух ночи среди недели, и проматывать остальное. И особенно приятно, когда любимый канон находит достойное воплощение. Спасибо.

2015-04-06 в 21:48 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Anihir,
Так я ж не говорю, что его вообще не надо было выкладывать - просто надо было сразу выложить у себя ) И всем было бы проще...

Спасибо большое за теплые слова )

URL
2015-05-03 в 10:27 

Leda Rius
"Любви моей не опошляй своим согласьем рабским, сволочь!"
замечательная вещь, спасибо. :heart::heart::heart:

2015-05-03 в 16:53 

Сын Дракона
Я, конечно, не совершенство... Но шедевр еще тот! )
Leda Rius,
Спасибо, очень приятно :love:

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Валашский Замок

главная